Сергей Мухин

Сценарий радиопостановки
«Григорий Сковорода. Мир его ловил, но не поймал»
цикла передач
«В новом свете»

В радиопостановке участвуют 5 персонажей:

Священник А.Мень – фонотека,
Г.Сковорода – актер,
Рассказчик – актер,
Чтец – актер,
Чтица – актриса.

Чтица:
- Гляньте, люди добри, старчик йде!..
Рассказчик:
- «Старчик йде» - говорили в былые времена на Украине не просто о любом старике, потому что мало ли сивых дидов ходит из села в село по житейским своим надобностям. Одно дело дид, или, как его называют, старый, дидок, дидуся, дидуга, и совсем другое дело — старчик…
Г.Сковорода:
- На что ж мне замышляти,
Что в селе родила мати?
Нехай у тех мозок рвется,
Кто высоко в гору дмется.
А я буду себе тихо
Коротати милый век.
Так минет мене все лихо,
Счастлив буду человек.
Рассказчик:
- «Старчик» — это особый дид, старчиком далеко не всякого старика называют. В этом слове характеристика мощи ума, сердечного опыта. Старчик — мудрый стран­ствующий человек, присутствие которого преображает всякий разговор, где бы ни затеяли его люди, — в при­дорожной корчме, у степного костра на ночевье, в хате какой-нибудь... Своих старчиков узнавали в лицо и низ­ко им кланялись, как живому образу премудрости.
Чтица:
- Гляньте, та це ж старчик Григорий йде!..
А.Мень:
- Вечный странник... И в Киеве учился, и за границей, кажется, побродил, ходил всюду с котомкой, в ней была только Библия и несколько любимых книг античных авторов. Человек, который заповедал написать на своем надгробном камне: «Мир меня ловил, но не поймал». Образованнейший человек и в то же время народный человек, уникальная личность, воспринимавшая все иначе, чем кабинет­ный ученый. В нем было что-то мистическое... Это был ярчайший украинский само­родок и одновременно гражданин Вселенной…
Г.Сковорода:
- Что же грызет тебя? Может, то, что ты не участвуешь в шумных застольях бражников? Или то, что в пышных дворцах не играешь в кости? Что не ска­чешь под музыку? Что не щеголяешь в военном мун­дире с пестрыми бляшками? Если все эти ничтожные вещи тебя приманивают, то ты еще в скопище черни, а не среди мудрецов. Если ожидаешь благ извне, то о бла­женстве твоем можно лишь сожалеть. Не то, не так! Собери внутри себя все свои мысли и там - в самом себе ищи истинных благ.
А.Мень:
- И монахи его хотели заманить, и в академию его брали, но он был вольный человек, отовсюду уходил, скитался со своим мешком и книгами, писал свои вирши, размышления, рассуждения. (Кстати, среди его по­томков был и Владимир Сергеевич Соловьев.) Если такого автора перевести на какой-то международный язык, он всюду был бы чтим и понимаем, потому что проблемы, которые он ставил, соци­альные, нравственные, философские, литературные, - волновали все европейское человечество.
Г.Сковорода:
             - Ах, ничем мы не довольны — се источник всех скорбей!
Разных ум затеев полный — вот источник мятежей!

Рассказчик:
- Ну как тут не воскликнуть вместе с Андреем Белым: «Что Кант! Философ отличнейший - Сковорода!». Образ народного философа сберегла для нас народная память. Одно из ее свидетельств принадлежит историку Костомарову…
Чтец (за Н.И.Костомарова):
- Мало можно указать таких народных лиц, каким был Сково­рода и которых бы так помнил и уважал народ. На всем пространстве от Острогожска до Киева во многих домах висят его портреты; его странническая жизнь — предмет рассказов и анекдотов. Потомки от отцов и дедов знают о местах, кото­рые он посещал, где любил пребывать, и указывают на них с почтением; доброе расположение Сковороды к не­которым из его современников составляет семейную гор­дость внуков. Странствующие певцы усвоили его песни; на храмовом празднике, на торжище нередко можно встретить толпу народа, окружающую этих рапсодов и со слезами умиления слушающую: «Всякому городу нрав и права»…
Г.Сковорода:
- Всякому городу нрав и права;
Всяка имеет свой ум голова;
Всякому сердцу своя есть любовь,
Всякому горлу свой есть вкус каков.
А мне одна только в свете дума,
А мне одно только не йдет с ума.
Смерте страшна! замашная косо!
Ты не щадишь и царских влосов,
Ты не глядишь, где мужик, а где царь,—
Все жерешь так, как солому пожар.
Кто ж на ее плюет острую сталь?
Тот, чия совесть, как чистый хрусталь.
А.Мень:
- У Сковороды есть несколько книжек, которые специально пос­вящены Библии. Я хочу остановиться на их главном содержании. Первая книга, более общая, называется «Начальная дверь к хрис­тианскому добронравию», то есть нравственности. Здесь мы на­ходим понятие о вере в очень широком смысле слова. Григорий Саввич вовсе не считал, что язычник - это просто дикарь заблуж­дающийся, он очень тонко понимал, что вера - это отзвук в чело­веческом сердце истинного Бога. Отзвук не всегда точный, но все-таки отзвук. Вот как он говорит…
Г.Сковорода:
- Как теперь мало кто разумеет Бога, так не удивительно, что и у древних часто публичною ошиб­кою почитали вещество за бога и затем все свое богопочитание отдали на посмеяние.
А.Мень:
- Он имеет в виду идолов (вещество). Текст немножко трудный, это своеобразный язык Сковороды, это и не церковнославянский, и не украинский, это особый язык.
Г.Сковорода:
- Однако же в то все века и народы всегда согласно верили, что есть тайная некая по всему разлившаяся и всем владеющая сила. По сей при­чине для чести и памяти его по всему шару земному общенародно были всегда посвящаемы дома, да и теперь везде все то же.
А.Мень:
- И дальше немножко ироническое сравнение…
Г.Сковорода:
- …и хотя, например, подданный может ошибкою почесть камердинера вместо господи­на, однако ж в том никогда не спорят, что есть над ним владелец, которого он, может статься, в лицо не видывал. Подданный его есть всякий народ, и равно каждый признает пред ним рабство свое. Такова вера есть общая и простая.
А.Мень:
- Поясню: человек может по ошибке воздать должное низшему, но на самом деле он воздает должное самому высокому чину, и если язычник почитает сти­хии, то в конечном счете здесь стремление человека к высочайше­му началу, к высшему Творцу и Богу. Далее он дает нам толкования на десять заповедей. Краткие, прекрасные, хочется все это зачитывать подряд. Глава пятая Десятословий: в чем смысл десяти заповедей? В том, что служение Богу более важно в нравственной сфере, нежели в ритуальной. Это очень важная мысль. Она была провозглашена Библией за тринадцать веков до нашей эры, и до сих пор люди не совсем ее понимают. А вот как прекрасно понимал это уже Григорий Саввич Сковорода…
Г.Сковорода:
- Вся десятословия сила вмещается в одном сем имени - любовь. Она есть вечный союз между Богом и человеком. Она огнь есть невидимый, которым сердце распаляется к Божиему слову или воле, а посему и сама она есть Бог. Сия божественная любовь име­ет на себе внешние виды, или значки; они-то называются церемо­ния, обряд, или образ благочестия. Итак, церемония возле благо­честия есть то, что возле плодов лист, что на зернах шелуха, что при доброжелательстве комплименты. Если же сия маска лишена своей силы, в то время остается одна лицемерная обманчивость, а человек - гробом раскрашенным. Все же то церемония, что может исправлять самый несчастный бездельник
А.Мень:
- То есть внешнюю сто­рону веры самый несчастный бездельник может выполнять, но главное в ней - это дух.
Рассказчик:
       - Далее он пишет книгу «Икона алкивиадская».
Чтица:
       - Какое стран­ное название - непонятное.
А.Мень:
       - Довольно стран­ное название, не всем понятное.
Рассказчик:
- В одном из «Диалогов» Платона в разговоре Сократа с Алкивиадом Сократ сравнивается со шкаф­чиком, на дверце которого вырезан смешной и урод­ливый леший. И вот этот образ алкивиадов – то есть такой, как сказал о Сократе Алкивиад - и послужил названием для не­большой книги Сковороды. Подзаголовок у нее «Израильский змий».
Чтица:
       - «Икона алкивиадова»… «Израильский змий»… Что это такое?
Рассказчик:
- «Израильский змий», «Икона алкивиадова» - это Библия. Григорий Сковорода говорит здесь на языке, внутри которого он вырос. Конечно, сегодня его речь не всегда ясна: слишком велика дистанция, от­деляющая нас от его эпохи, от образов и представлений, которые были понятны его современникам сразу, без по­яснений.
А.Мень:
- Сковорода подчеркивает, что часто внешние литературные формы Библии могут казаться нам странными, гро­тескными, может быть, вызывать протест разума, но напрасно ду­мают люди, что она исчерпывается лишь этим. Как древний змий, обладающий мудростью, Библия содержит в себе великие сокро­вища, надо только уметь их найти. Тот, кто рассматривает Писа­ние с внешней стороны, для Сковороды сторонник суеверия. Он ненавидел суеверие. Он всегда об этом писал резкими горь­кими словами…

Г.Сковорода:
- Нет вреднее, как то, что сооружено к главному до­бру, а сделалось растленным. И нет смертоноснее для общества язвы, как суеверие - листвие лицемерам, маска мошенникам, стень туне­ядцам, подстрекало и поджог детоумным. Оно возъярило премилосердную утробу Тита, загладило Иерусалим, разорило Царьград, обезобразило братнею кровью парижские улицы, сына на отца во­оружило. И не напрасно Плутарх хуже безбожия ставит суеверие. Для того чтобы отбросить суеверный подход к Библии, необ­ходимо благочестивое сердце между высыпанными курганами буйного безбожия и между подлыми болотами рабострастного суеверия, не уклоняясь ни вправо, ни влево, прямо течет на гору Божию и в дом Бога Иоакового.
А.Мень:
- То есть читатель Библии не должен идти ни по стопам суеверия, ни по стопам безбожия, а следовать Священному Писанию. Он дает методы, очень тонко показывая, что литературная фак­тура Библии была взята из древнего Востока. Вот его слова бук­вальные…
Г.Сковорода:
- Моисей, ревнуя священникам египетским (то есть под­ражая жрецам египетским), собрал в одну громаду небесных и земных тварей и, придав род благочестивых предков своих, сле­пил книгу Бытия, сиречь мироздания... Сие заставило думать, что мир создан 7000 лет назад. Но обительный мир касается тварей. Мы в нем, а он в нас обитает. Мойсейский же, символический, тайнообразный мир есть книга.
А.Мень:
- Библия есть книга-символ, и извлекать из нее точные даты истории мира, как и сейчас делают люди, бессмысленно. Вот чему учит нас в XVIII веке Сковорода. Меня подмывает читать все подряд, но это невозможно.
Г.Сковорода:
- Сей есть природный стиль Библии: историальным или мо­ральным представлением так сплести фигуры и символы, что иное на лице, а иное в сердце. Лицо, как шелуха, а сердце есть зерно...
А.Мень:
       - Сердце есть зерно.
Г.Сковорода:
- О сердце!.. Все объемлешь и содер­жишь, а тебя ничто не вмещает… Математика, медицина, физика, механика, музыка с своими буими сестрами…-  чем изобильнее их вкушаем, тем пуще палит сердце наше голод и жажда, а грубая наша остолбенелость не может догадаться, что все они суть служанки при госпоже и хвост при своей голове, без которой все туловище недействи­тельно.
Рассказчик:
- Он не только никогда не именовал свои сочинения «системой», но и фи­лософом себя нигде и никогда не называл. Чаще всего подписывал он свои диалоги, письма: «старец», «старчик», «пустынник», «любитель священный Библии»... Будучи уже пятидесяти четырех лет от роду и давным-давно расставшись со студенческой скамьей, он в сопроводительном письме к трактату «Икона Алкивиадская» именует себя «студент Григорий Сковорода». Предисловие к переводу работы Плутарха «О спокой­ствии души» подписано им: «Любитель и сын мира».
Г.Сковорода:
- Ты просишь, чтоб я яснее показал тебе свою душу. Слушай же: все я остав­лял и оставляю, чтоб лишь одно-единственное открылось мне в жизни: что такое смерть Христа и что означает его: воскресение? Ибо кто может воскреснуть с Христом, ес­ли сначала не умрет с ним? Ты скажешь: не глупый ли человек, до сих пор он не знает, что такое воскресение и смерть Господа. Это ведь известно всякой женщине, всякому ребенку, всем и каждому. Конечно, это так, но я тугодум заодно с Павлом, который поет: «Я все вы­терпел, чтоб познать его: и силу его воскресения и его страдания».
Рассказчик:
- В разных местах своих сочинений Сковорода сравни­вает Библию с лестницей, с обетованной землей, с вар­варской статуей, с рыбацкой сетью, с ковчегом, с алта­рем. Библия, говорит он, есть «узел и узлов цепь», «седмиглавный дракон», «лабиринт», «ложь», «царский вра­чебный дом», «тяжебное дело богу со смертными», «солн­це всех планет», «человек и труп», «сердце вечное»; «Библия есть то же, что сфинкс». Всего в сочинениях Сковороды обнаружено не менее пятидесяти мета­фор, характеризующих его личное восприятие Библии.
А.Мень:
- Есть одна книжка его небольшая, которая называется «О чте­нии Священного Писания, или Жена Лотова». Вы все знаете, кто такая жена Лотова. Примерно за четыре тысячи лет до нас в ре­зультате некой геологической катастрофы на берегах Мертвого моря произошло опускание суши. Там была группа городов, союз городов: Содом, Гоморра и другие. Они погибли, провалившись в асфальтовые ямы и, как рассказывает Писание, огонь шел с неба. До сих пор там эти асфальтовые ямы сохранились. Озеро это, Мертвое море, настолько соленое, что там не может жить никакая рыба. Эта история с Содомом дала священному автору повод под­нять вопрос о тайнах Промысла Божия, рассказав одну из пер­вых в мире историй чудесного Посещения.
Г.Сковорода:
- Скажи, пожалуй, если бы житель из городов, населенных в Луне, к нам на наш шар зем­ной пришел - не удивился бы нашей премудрости, видя, что небесныя знаки толь искусно понимаем… И в то же время вне себя стал бы наш лунатик, когда б узнал, что мы в нашем крошечном мире ничего не при­мечаем и не радеем об удивительнейшей из всех систем - си­стеме нашего телышка.
А.Мень:
- Вот такой образ: приходит гость с неба, чтобы посмотреть на нас… К Аврааму приходят три странника. Он их принимает и вдруг понимает, что это странники небесные и что идут они... куда же? В нечестивый Содом! Город, который уже тогда стал символом самых чудовищных преступлений.
Чтец за Господа:
- Велик он, вопль Содомский и Гоморрский, и грех их тяжел весьма. Сойду и посмотрю, точно ли они посту­пают так, каков вопль на них, восходящий ко Мне...
А.Мень:
- Идут проверить, действительно ли пришла пора этому городу погиб­нуть. А в Содоме жил Лот, племянник Авраама. И когда эти три странника отправились в город, Авраам побежал за ними, упал на колени и сказал…
Чтец за Авраама:
- Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым, и с праведником будет то же, что с нечестивым? Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погу­бишь, и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем? Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечес­тивым, чтобы то же было с праведником, что с нечестивым - не может быть от Тебя! Судия всей земли поступит ли непра­восудно?
Чтец за Господа:
- Если Я найду в городе Содоме пятьдесят праведников, то Я ради них пощажу весь город и все место сие.
Чтец за Авраама:
- Вот, я решился гово­рить Владыке, я, прах и пепел… Может быть, до пятидесяти праведников не достанет пяти, неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город?
Чтец за Господа:
- Не истреблю, если найду там сорок пять…
Чтец за Авраама:
- Может быть, найдется там сорок?
Чтец за Господа:
- Не сделаю того и ради сорока.
Чтец за Авраама:
- Да не прогневается Владыка, что я буду говорить: может быть, найдется там тридцать?
Чтец за Господа:
- Не сделаю, если найдется там тридцать.
Чтец за Авраама:
- Может быть, най­дется там двадцать?
Чтец за Господа:
- Не истреблю ради и двадцати…
Чтец за Авраама:
- Да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды: может быть, найдется там десять?
Чтец за Господа:
- Не истреблю ради десяти…
Мень:
- …то есть Бог ждет до последнего. Вот отсюда три правед­ника, на которых стоит мир. Помните, солженицынский «Матренин двор» кончается тем что Земля стоит на праведниках? Но оказалось, что в Содоме их не нашлось. Был один только Лот, племянник Авраама.
Г.Сковорода:
             - Не ревнуй о том, что не данно от Бога.
Без Бога (знаешь) ни же до порога.
Аще не рожден — не суйся в науку.
Ах! Премного сих вечно впали в муку,
Не многих мати породила к школе.
Хошь ли быть счаслив? — будь сыт в своей доле.
Рассказчик:
- Мужи те – Ангелы - по милости к нему Господней, взяли за руку его, и жену его, и двух дочерей его, и вывели его, и поставили его вне города.
Чтица за Ангела:
- Спасай душу свою; не огляды­вайся назад, и нигде не останавливайся в окрестности сей…
А.Мень:
- … и Бог сказал: пусть Лот покинет этот город, hо идет, не оборачиваясь. Это огромный символ: сзади грохот, горит город, погружается в озеро, но ты иди и не оборачивайся - символ большой глубины. И вот сказано в Писании: и обернулась жена Лота и превратилась в соляной столб. Почему она обернулась? Ей было сказано: иди вон, стре­мись скорей вперед, но что-то ее там влекло.
Г.Сковорода:
             - А мне одна только в свете дума,
А мне одно только не йдет с ума,
Строит на свой тон юриста права,
С диспут студенту трещит голова,
Тех беспокоит Венерин амур,
Всякому голову мучит свой дур.
А мне одна только в свете дума,
Как бы умерти мне не без ума.
А.Мень:
- Для Сковороды это огромной важности образ - жена Лота. Не будь, как жена Лота, помни о ней, не обращай в Писании внимания на второстепен­ное. Вот почему так странно называется эта книга - «Жена Лотова».
Г.Сковорода:
- Я верю и знаю: все то, что существует в великом мире, существует и в малом, и что возможно в малом мире, то возможно и в великом. Каковым себя ощущает человек, таковым же представляется ему и мир великий. Смятен­ной душе гнусны кажутся соседи, невкусны забавы, по­стылые разговоры, неприятны горничныя стены, немилы все домашние... хулит народ свой и своея стороны обы­чаи, порочит натуру, ропщет на Бога. Toe одно сладко недовольной душе, что невозможное... завидно - что отдаленное. Там только хорошо, где ея нет. Больному всякая пища горька, услуга противна, а постель жестка. Жить не может и умереть не хочет.
А.Мень:
- Только тот, кто будет смотреть в Библии на священное, поймет ее.
Г.Сковорода:
- Две страны имеет библейное море. Одна страна - наша, вторая - Божия. На нашем берегу колосья пустые, а коровы худые, по другую же сторону моря и колосья добрые, и юницы избранные. Наш берег и беден и голоден, заморский же есть Доброй Надежды гавань, лоно или залив Авраама, место злачное, где весь Израиль пасется и почивает, оставив на голодной стороне содомлян.
А.Мень:
- «Кто перейдет на ту сторону моря?» А вот кто: «И полечу и почию». (Это слова псалмопевца.)…
Г.Сковорода:
             - Не пойду в город богатый.
             Я буду на полях жить,
             Буду век мой коротати,
             Где тихо время бежить…
А.Мень:
- «Я уснул, и спал, и встал. Вот и девица: «Под сень его пожелал и сел». (Это слова девушки из Песни Пес­ней, она бежит к возлюбленному.) «Вся тварь, то есть все мироз­дание, есть сень привидения». Заметьте, он говорит это в том же столетии, в котором Гете написал «Фауста». Вы помните, как кон­чается «Фауст»?
Чтица (за мистический хор из «Фауста»):
- Все быстротечное —
Символ, сравненье.
Цель бесконечная
Здесь в достиженье.
Здесь — заповеданность
Истины всей.
А.Мень:
- Все преходящее есть только символ. Это было написано через несколько лет после смерти Сковороды. А он пи­шет: вся тварь есть только привидение. «Вся тварь есть сень при­видения, а Бог есть дух видения. Вот тебе два Хвалынского моря берега: северный и южный. Поминайте же жену Лотову!»
Г.Сковорода:
- Ищем счастия по сторонам, по векам, по статьям, а оное есть везде и всегда с нами, как рыба в воде, так мы в нем, а оно около нас ищет самих нас. Нет его нигде затем, что есть везде. Оно же преподобное солнечному сиянию: отвори только вход ему в душу твою.
Рассказчик:
- Сковорода ушел в стихию нищеты добровольно. Он не вынуждаем был, а хотел быть бессребреником в мире накопителей. Он хотел быть нищим по убеждению, по духу. Однажды — так повествует предание — больной уже старец вышел из своей комнаты, и его долго не могли найти, пока хозяин дома не обнаружил Сковороду в отда­ленном углу парка за непонятным занятием: тот копал землю заступом.
Чтец:
       - Что это, друг Григорий, чем это ты занят?..
Г.Сковорода:
       - Пора, друг, кончить странствие!
Глянь, пожалуй, внутрь тебе:
Сыщешь друга внутрь себе,
Сыщешь там вторую волю,
Сыщешь в злой блаженну долю:                      
В тюрьме твоей там свет,
В грязи твоей там цвет. 
Рассказчик:
- За несколько дней до кончины он попросил, чтобы над его могилой сделали надпись: «Мир ловил меня, но не поймал».